Любовное письмо Вьетнаму

Пот лип к телу, словно вторая кожа.

Я открыл глаза. Сквозь сетку смутно видел вентилятор, а за ним — мой первый полный день в Ханое, полный обещаний и предвкушения. За окном город просыпался с такой всепроникающей энергией, что невозможно было ей не поддаться. Это был город, выходивший из долгих лет изоляции и начинавший открываться миру в ходе политики обновления Доймой. Я чувствовал себя невероятно счастливым и взволнованным оттого, что оказался здесь именно в этот момент.

Энди Соломан (в центре) впервые приехал во Вьетнам в 1992 году по визе для иностранных журналистов.

Я встал с кровати, прошёл по выцветшему кафельному полу и распахнул деревянные ставни, выкрашенные в зелёный цвет.

Солнечный свет хлынул через балконную дверь. Напротив тянулись старые дома с выцветшими жёлтыми и розовыми стенами. Покосившиеся бирюзово-зелёные ставни и накренившиеся телевизионные антенны выделялись среди густой паутины электрических проводов над улицей. Несколько прекрасных мгновений утро казалось совершенным. Небо было ясным и безоблачным. В воздухе ещё сохранялась лёгкая прохлада. Ханой выглядел древним и в то же время словно чего-то ждал — как город, который терпеливо дожидался, когда мир наконец придёт к нему.

Я вышел на балкон.

Внизу, в переулке, люди, сидевшие у теснившихся вдоль дороги закусочных, вдруг дружно ахнули. Из-под старых тентов высунулись головы. Велосипедисты остановились. Пожилые женщины с тяжёлыми коромыслами на плечах замерли посреди улицы. Палочки для еды остановились на полпути над дымящимися мисками фо.

Затем в мою сторону начали указывать пальцами, раздался смех и возбуждённый гул голосов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы с ужасом осознать правду.

Я был совершенно голым.

Моё бледное европейское тело купалось в тёплом утреннем солнце, став развлечением почти для всех, кто находился в переулке. В панике я отпрянул обратно в комнату, плюхнулся на край кровати, обхватил голову руками и стал ждать, когда ко мне вернётся чувство собственного достоинства.

Тогда-то я и понял: Ханой принял меня целиком — и заодно полностью раздел. Вот таким необычным оказалось начало моей истории с Ханоем.

Я приехал во Вьетнам как независимый фотожурналист, имея при себе две камеры Nikon, 150 драгоценных катушек 35-миллиметровой плёнки и визу иностранного журналиста. Я действительно не знал, что меня ждёт. Вьетнам тогда лишь начинал выходить в мир. Его прежний союзник переживал кризис и распад; экономика была истощена, инфраструктура находилась в упадке, а самостоятельного туризма практически не существовало. И всё же частный сектор уже начинал набирать силу, и повсюду чувствовалось, что страна меняется.

Фотограф Энди Соломан (в первом ряду, третий справа) на свадьбе чёрных тай, 1992 год.

Накануне поездка из аэропорта Нойбай в Ханой была одновременно захватывающей, пугающей и похожей на сон. Водитель почти всё время держал палец на клаксоне, беспрерывно уворачиваясь от велосипедов, повозок с быками, раскачивающихся микроавтобусов, чадящих грузовиков и групп пешеходов, шедших по трое в ряд. Куры и утки висели вниз головой на рулях велосипедов. Женщины несли огромные корзины на бамбуковых коромыслах. Казалось, дорога принадлежала всем — и в то же время никому.

И всё же каким-то образом этот хаос работал.

Когда мы въехали в Ханой, то пересекли Красную реку. Неподалёку показался мост Лонгбьен — стальной памятник другой эпохи. Дорога пошла под уклон и влилась в поток транспорта, сквозь который, по всем привычным правилам дорожного движения, проехать казалось совершенно невозможно. И всё же велосипеды, мотоциклы и пешеходы переплетались между собой удивительно слаженно, словно всех объединял один и тот же инстинкт.

Я приехал сюда фотографировать страну, которая менялась, но тогда ещё не мог представить, что Вьетнам изменит и меня самого.

В следующие три с половиной месяца я объездил равнины и горные районы, побывал в городах и деревнях, на заводах, в приграничных районах, школах и больницах. Повсюду меня встречали с поразительным гостеприимством. Я приезжал чужаком, но каким-то образом к моменту отъезда уже становился другом.

Во многих местах появление иностранца было настоящей диковинкой. Дети осторожно подкрадывались ко мне, щипали волосы на моих руках и тут же с визгом убегали под смех и детей, и взрослых. В одной отдалённой деревне в Шонла меня пригласили на свадьбу чёрных тай и приняли как родного члена семьи.

Меня часто называли «Советским», вероятно, принимая за русского. Даже в самом центре Ханоя я всё ещё был непривычным зрелищем. Но очень скоро я понял, что языковые различия не могут стать преградой для дружбы. Меня приглашали в простые дома, угощали чаем и сигаретами, а люди улыбались и просто с любопытством смотрели на меня.

На улице Нгуенкуангбить группа велорикш обедала в придорожной закусочной. Они сидели на корточках возле необычайно низких деревянных скамеек и пригласили меня присоединиться. Мы вместе ели и пили, но, несмотря на свою бедность, они категорически отказались брать у меня деньги.

Водители велорикш на улице Нгуен Куанг Бить, ноябрь 1992 года.

Так происходило снова и снова — и так происходит по сей день. Дружба, гостеприимство и щедрость всегда были на первом месте: улыбка вместо хмурого взгляда, объятия и взрыв смеха. Как же это прекрасно.

Чем больше я путешествовал, тем яснее понимал, что мои фотографии никогда не смогут рассказать о Вьетнаме всё. Я снимал улицы, рынки, старые здания, рабочих и лица людей, смотревших в объектив с любопытством, весельем, настороженностью или безразличием. Но сильнее всего в памяти остались моменты, которые я не мог запечатлеть: смех, доброта незнакомых людей и тихое достоинство тех, кто неизменно находил способ справляться с жизнью перед лицом неопределённого будущего.

Хунг, велорикша, которого я встретил в самый первый день, очень быстро решил, что я стану его личным источником заработка, а затем превратился в часть моего своеобразного «вводного курса» по Вьетнаму. Бывший военный, он жил бедно, а его оливково-зелёная одежда потемнела от пота и была вся в заплатах. Он появлялся повсюду — у дверей гостиницы, под моим балконом, на улице — неизменно широко улыбаясь и махая мне рукой, словно мы были давними друзьями.

Сначала я старался его избегать. Но то ли Ханой тогда был слишком маленьким, то ли Хунг был слишком настойчив. В конце концов я сдался.

Он был хитроватым, упорным и обладал тем редким обаянием, перед которым невозможно устоять.

Энди Соломан (род. 1962) — британский фотограф. Во время жизни в Ханое он сотрудничал со многими газетами и информационными агентствами, а в 1997 году стал корреспондентом Reuters. В годы работы в Reuters, хотя он уже не жил во Вьетнаме, Энди Соломан вместе с семьёй продолжал регулярно приезжать в Ханой. В конце 2022 года Энди вместе с женой вновь прилетел во Вьетнам и начал разыскивать людей, которых когда-то фотографировал. Свой проект он назвал «Continuum: Vietnam» («Продолжение: Вьетнам»). И это одна из причин, почему я люблю тебя, Вьетнам. Ты не всегда даришь человеку тот опыт, которого он ожидает. Ты вмешиваешься. Всё усложняешь. Ставишь в неловкое положение — но всегда с улыбкой. Ты не позволяешь игнорировать своё присутствие. И ты становишься совершенно неотразимым и удивительно любимым.

Прошло более трёх десятилетий, но то первое утро в Ханое я до сих пор ношу в своей памяти. Я помню шум, жару, облупившиеся ставни, спутанную сеть проводов и смех, доносившийся снизу. Помню, как приехал сюда с уверенностью человека, полагавшего, что именно он будет наблюдать, — и как обнаружил, что наблюдали прежде всего за мной.

С тех пор, через десятки тысяч сделанных мною снимков, ты подарил мне особый взгляд на мир. Ты научил меня видеть за пределами кадра, с осторожностью относиться к слишком простым историям и понимать, что фотография — не то, чем мы можем владеть. Это мгновение, которое другой человек доверяет нам.

Ты также научил меня тому, что история живёт не только в памятниках и музеях. Она живёт в семьях, на улицах и в решениях людей о том, что следует сохранить, что можно забыть, а что необходимо передать следующему поколению. История присутствует в старом и новом, одновременно попадающих в один кадр: во французских виллах и мостах советской эпохи, велосипедах и мотоциклах, старых гостиницах и амбициозных предприятиях, традиционных семейных трапезах и ещё неведомых возможностях будущего.

Вьетнам, ты — не застывшая фотография.

Ты — движение, шум, противоречия и неожиданности. Ты — вентилятор, вращающийся над москитной сеткой, звонок велорикши посреди транспортного потока, кружка пива, разделённая с незнакомцем, и, пожалуй, даже миска блюда из сырой крови курицы (тиет кань) на свадьбе. Ты — страна, которая никогда не позволяла мне просто стоять в стороне и наблюдать. Ты всегда заставлял меня войти внутрь и стать частью истории.

Каждый раз, пересматривая старые фотографии, я вижу больше, чем находится внутри кадра. За исчезнувшей эпохой, которую они сохранили, я вижу самого себя тогдашнего: беспокойного, восторженного, голодного, временами потерявшего дорогу и постоянно пытавшегося понять происходящее. Я вижу людей, позволивших мне войти в их жизнь, зачастую с великодушием, куда большим, чем я заслуживал. Я вижу начало связи, которая продлилась намного дольше, чем я когда-либо мог себе представить.

В последние годы я всё чаще задавался вопросом: где теперь те люди, которые с такой добротой относились ко мне в первые дни? В 2022 году я отправился на поиски некоторых из них. В течение последних четырёх лет я ездил по Центральному нагорью, северным провинциям, дельте Красной реки и Куинёну, разыскивая людей, которых знал много лет назад.

Они всё ещё были там.

И снова, более чем через три десятилетия, они распахнули передо мной двери и вновь впустили меня в свою жизнь, заставив ещё раз склониться перед их гостеприимством и заразив меня радостью своего смеха.

В конце прошлого года я приехал в Каобанг, чтобы найти господина Нонг Хюи Дао — горного инженера, получившего образование в Советском Союзе и некогда возглавлявшего оловянный рудник Тиньтук. В 1992 году предприятие переживало серьёзные трудности: ему не хватало инвестиций, а запасы олова постепенно истощались. И всё же господин Дао радушно принял меня, и мы разделили незабываемую трапезу, во время которой поднимали рюмки с тостом:

«Все мы — шахтёры!»

В 2025 году господину Дао было уже за семьдесят, но мы вместе снова приехали на рудник. Он по-прежнему работал, хотя масштабы производства значительно сократились. Руководство предприятия снова пригласило нас за стол. Мы с господином Дао обнялись и вновь подняли рюмки:

«Все мы — шахтёры!»

Так много всего изменилось — и в то же время во многих отношениях будто не изменилось ничего.

Этот несгибаемый, стойкий и неизменно исполненный оптимизма дух Вьетнама остался прежним.

Спасибо тебе, Вьетнам, за то, что встретил меня смехом.

И спасибо за урок: иногда лучший способ начать понимать страну — признать, что с самого первого мгновения именно она увидела тебя раньше, чем ты успел разглядеть её.

С теплом,

Энди Соломан

Сохраняя историческую память через фотографии

Инициатива по созданию маршрута, объединяющего молодёжь Вьетнама и России